Снег – невесомый и колкий – без устали сыплет с неба. Заметает улицы и дома, застилает серым сумеречным покрывалом город. В свете оранжевых фонарей он становится единственным свидетельством вселенной вокруг. Всего остального не видно. Ни домов, ни деревьев – все застит пелена снега. Одинокий остров в море. Не летают самолеты, закрыта паромная переправа.

 

Всех попросили не покидать помещений и запастись продуктами питания и лекарствами, тщательно закрыть окна и двери, чтобы не впустить снег в дом. «Когда последний отзвук рога растворяется в воздухе, звери встают. Неторопливо вытягивают передние ноги, упираются ими в землю, поднимают корпус, выпрямляют задние ноги. Несколько раз машут небу рогом. Будто случайно заметив, отряхивают налипший на шкуру снег. И, тронувшись с места, движутся к Воротам.

 

...Пять или шесть зверей остаются лежать на заснеженном пастбище. При взгляде на их неподвижные тела почему-то не хочется думать о тлм, что они умерли, а о чем-то страшно важном для моей собственной жизни. О чеи? Но ответа от них уже не дождаться. Из их ноздрей уже не поднимается пар. Их тела застывают, а сознание проваливается в бездонную темноту.

 

...Зима очень многое проясняет... Неважно, нравится нам это или нет. Снег падает звери умирают. Остановить это никому не под силу. После обеда мертвых дверей сожгут, и в небо поднимется столб пепельно-серого дыма. И так – каждый день, пока длится зима. Белый снег и пепельный дым» (Мураками)

 

Но метафизики не случается: кто-то долбит стену. 31 декабря, за 12 часов до наступления Нового года кто-то не перестает думать о ремнте. Снег для них – обыденное событие. Выпал – растает, зиму сменит весна, потом лето, осень и снова зима – и так до бесконечности. Вернее, до конца. Снег – не метафизика, а явление природы.

 

Они долбят ее уже 2 года – с тех пор, как я живу здесь, дрель не перестает работать. Этот невероятный аппарат для образования дырок в стене, кажется, долбит мозги. Просверливает дыры в голове. И будет это делать еще и еще – пока я не съеду. А потом будет дробить мозги тем, кто придет мне на смену.

 

Всех с Новым годом!

Полная луна вливается серебряной дорожкой в окно. Я слежу за полоской света, что так неотвратимо приближается. Миллиметр за миллиметром. Все ближе и ближе. Она захватила уже часть коврика. Еще немного – и я тоже буду сверкать и серебриться в этом свете. Сила – стальная и холодная – вливается и шариками ртути растекается по телу. Что ты хочешь от меня? Что ты делаешь? Зачем играешь и зовешь? Зачем заставляешь смотреть, не отрываясь? Что должна я прочитать в иероглифах темных пятен на твоей поверхности? Что за послание?

 

Да полно, мне ли это??? Нет, ты ошиблась. Я не смогу. Не нужно меня гипнотизировать, не нужно смотреть на меня неотрывно. Не нужно... Не я... Где я? Что за сила подхватила и несет меня? Темные силуэты деревьев мелькают быстрее, чем глаза успевают нарисовать их в мозгу. Четыре лапы несут вперед и вперед, быстрее ветра... Ветру навстречу. Вверх. Вершина. Лысая поляна на горе залита серебром. Оно сверкает и искрится, дробя лунный свет. Осторожно ступаю. Наледь снега чуть поскрипывает под тажестью шагов. Задираю голову вверх. Смотрю на луну.

 

Вой.

Моя стая.

Рядом.

 

 

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась Богородица.

Стояла и смотрела на меня

(как мне показалось, призывно,

словно ждала каких-то решительных действий).

Потом наполнила комнату

Бессмысленной болотвней,

Совершенно мешающей сосредоточиться, -

И еще – ароматом суданской розы.

 

Платье ее было усыпано цветами

И какими-то конфетными фантиками.

При более детальном рассмотрении

Они оказались лепестками шиповника

(А может быть, и наоборот).

 

Вдруг она взяла паузу

(Прямо по Станиславскому: раз-два-три)

И спросила:

«Хочешь быть отцом моих детей?»

 

… А почему бы и нет?

Вот вы бы на моем месте как поступили?

Память...
... хватает куски воспоминаний, соединяя их произвольным образом. То, что было ярким солнечным и живым, приобретает чуть желтоватый оттенок старых фотографий, давно завалявшихся на полке. Глянец поблекнул, картинка слегка не в фокусе... Но тем приятнее вглядываться в знакомые силуэты и очертания, вызывая к жизни новый, причудливый мир - мир воспоминаний...
 

И снова погружение в реальность... И снова ты рассматриваешь километры бесконечных нитей, тянущихся от тебя к ней, к нему, к ним, - куда-то, где они теряются  в тумане, размываются из фокуса... И снова ты начинаешь позволять себе отвечать – сперва едва заметным, потом – все более и более явным – движением на каждое колыхание каждой из этих тончайших нитей, что тянутся к тебе. Которые, кажется, и разорвать-то ничего не стоит, но которые привязывают тебя к земле, к людям, к местам крепче самой крепкой стали... И вот ты уже понимаешь, что все твои движения – это ответ на вибрации рук какого-то кукловода, который очень умело навязывает тебе свою волю. Погодите, постойте, послушайте – ведь это не так, ведь так нельзя! Я не играю в эти игры! Ведь вот он – ты, ты ведь видишь эти ниточки, ты прекрасно знаешь, что все это – не  твое, чужое, что тебе ничего не стоит вот так вот взять – и обрезать их все, одним взмахом. Но сначала ты решаешь, что умнее и хитрее их всех (кто бы там ни был, ты абсолютно уверен, что их там не один и не два – там заговор – вселенский заговор, что плетется против тебя). Ты решаешь обмануть их всех – всех, кто заставляет тебя делать что-то, что ты не хочешь. И ты решаешь их перехитрить. Этот план – беспроигышный: ты сделаешь вид, что играешь по их правилам, ты будешь действовать так, как они хотят, но ты будешь знать, что они не догадываются, что ты – знаешь. Вот такой вот хитрый ход... Почему-то тебе кажется, что сам факт того, что ты осознаешь свою зависимость, автоматически делает тебя победителем...

 

Странная тактика – не рвать, но продолжать поддерживать видимость игры...

Полный бред. Стоит прикрыть глаза, и в памяти резко встает картинка остро цветущей прошлогодней весны, и словно обдает теплом тот залитый солнцем день в середине мая, - томный, душный. И  в воздухе уже висит предчувствие надвигающейся грозы – освобождающей, весенней, мимолетной.

Память словно наводит на резкость свежую зелень листвы на деревьях и яблоневый цвет. Та весна, что границей разделила время на до и после. Весна, полная предчувствий и поисков, метаний и сомнений. Время, когда я, словно девочка на шаре, пыталась балансировать между «надо» и «хочу», пыталась наощупь найти тропинку, что выведет на путь – мой путь. Пробовала найти опору там, где найти ее было нельзя...

Она протянула ему яблоко. Яблоко было зеленое и очень сочное, но он отказался. Просто сказал: «Не хочу». Она не стала настаивать. Не стала уговаривать или упрашивать. Она не стала сюсюкаться и говорить что-то вроде: «Ну посмотри же, какое оно вкусное. На, откуси кусочек, сразу поймешь». Она лишь надкусила его и оставила – надкусанным – на столе. И ушла.

Ушла, зная, что обратно для нее уже дороги нет. И зная, что ворота в этот мир закрываются с лязгом за ее спиной.

Она и сейчас бредет по проселочным дорогам, по узким лесным тропкам и широким шоссе. Она идет, теряя себя. Отдавая себя в обмен на медные гроши, на которые надеется купить – вернуть! – тот рай, что променяла на знание.

Ева родилась из долгого пристального взгляда на глухую стену. Яркий свет проникал сверху, но едва достигал земли на этом странном дворике два на два метра площадью. Дом был построен так, что четыре внутренних стены здания создавали маленький узкий колодец в самом его сердце. С каждой из четырх стен на этот дворик на разных уровнях выходили окна, в которые никто никогда не смотрел. Никто и никогда. Кроме нее. Она любила ранним утром наблюдать, как солнечный луч занимающегося солнца – тягуче-карамельный, только спросонья – медленно окрашивает в золотисто-искрящийся розовый цвет стену напротив. Кирпич за кирпичиком. Как растопленный мед утреннего луча медленно стекает по выемкам и щербинкам кирпичной кладки. Каждое утро она стояла с чашкой свежесваренного кофе, вдыхала его терпкий аромат и смотрела на глухую стену напротив.

 

А может быть, она родилась в тот момент, когда душным июльским полднем воздух застыл и лениво ждал заката, она, вся влажная от испарины, утонула в пуховой перине, расстеленной на железной панцирной сетке кровати, на даче, на втором этаже. До этого она долго сидела, читая книжку, на самом солнцепеке, развалившись на шезлонге. Желтое солнце медленно лило свои лучи вниз, а земля выдыхала влажную жару.

Устав скользить глазами по черным символам на желтоватых, потемневших от времени страницах, она поднимается и идет в дом. Деревянные брусья, словно соты,  впитали в себя солнце и теперь сочатся янтарными каплами смолы, набухающими в уголках трещин расслоившегося дерева. Слушая, как едва слышно поскрипывают ступени, ощущая прикосновение дерева босыми ногами, она медленно поднимается наверх, на второй этаж. Воздух здесь еще плотнее, еще насыщеннее. Тяжелая концентрация медовой смолы и лака, которым прокрашен дом. Воздух обволакивает легкой испариной, чуть влажной и оттого - прохладной. И эта прохлада еще острее заставляет ощущать на коже горячее дыхание дома, растекающуся негу полуденного зноя.

Кровать стоит в самом дальнем конце комнаты, вся залитая струящимися лучами вязкого тягучего золота. Собрав силы, она слегка толкается от деревянного пола, шаг, другой и – чуть взлетев, - падает в воздушную перину, в пелену толкьо что взбитого, жаркого пуха, утягивающего в бесконечное блаженство сладкой дремоты, медом слепляющей глаза.

Аквасан. Дзен пустыни. Шелковое море и шелест песка. Тишина. В этой тишине хочется утонуть, раствориться. Растаять в молчании. Наблюдать каллиграфию соломенных плетений стен и крыш. Исчезающие иероглифы следов на песке и сиреневую дымку близко-далеких гор. Ловить отраженный от воды утренний свет, следить за траекторией звезд, скатывающихся с неба прямо за ближашие холмы.

«Когда меркнет свет смысла, появляется вспышка, открывая невидимый мир...»
Тягучее солнце лениво льет лучи вниз. Мягкий но сильный толчок в живот, свет электрическим разрядом пробегает по телу в голову. Открываю глаза. Бесконечность неба, утопающая в бесконечности воды. Искривление линейного пространства-времени - здесь. Фонари-колокольчики возносятся к небу на сухих палках, вероятно, когда-то бывших деревом, символом выводят на голубом фоне какой-то только им ведомый смысл.

В обычной жизни очень много лишнего. Лишних слов, мыслей. Паутина слов оплетает сознание, рисуя картину мира из осколков того, что удалось описать, к чему получилось приклеить ярлычок смысла. Это состояние настолько стало привычным, что первое время абсолютная потерянность от отсутствия слов. Восприятие всех напрямую, не через слова. Жесты, взгляды - давно забытое чувство кого-то близкого рядом.

Сегодня всю ночь плохо спала. В короткие урывки сна видела Серхио. И иногда - Лео.

Была весь день в Москве. В город решила не выходить, просидела весь день в аэропорту, слушала объявления, наблюдала за самолоетами, людьми. В аэропорту особое состояние - ни здесь и не там. Нигде. In-transit. Ты уже далеко для всех, но еще не прибыл никуда. Уже не на земле, но еще не в небе. Без обязательств. Легкое расставание. Еще не осознанная потеря. Незаполненная пустота.

In-transit. Состояние перехода. Состояние временности. Аэропорт. Десятки тысяч незнакомцев в день, проходящих одно и то же пространство-время,... не встречаются. Место не-встречи. Perfect strangers, проходящие по касательной друг от друга.

Купила кофе с густой молочной пеной. Вместо ложки - деревянная палочка. Кофе закончился, стала собирать пену со дня стакана. На языке - забытый вкус детства: дерево, пропитанное мороженым молоком.

Вдох. Выдох. Вдох.

Кружевное плетение слов – слишком изысканный способ для описания состояния свободы.

Ветер путается в волосах. Брызги вечернего солнца разлетаются в холодной воде. Соленые капли бисером бьются о камни. Фиолетовая дымка гор. Шелест ветра.

 

Вдох.

Дахаб – это не имя. Это состояние. Состояние полета и отрешенности, и звенящей пустоты. Ветер золотыми струйками песка распыляет бег останавливающегося времени.

Дахаб – это со-бытие. Одновременное нахождение в одном пространстве, но разных мирах.

 

Слушай, о чем шепчет ветер. Там, на острие каменного выступа El Bells, поймай его полет. Доверься, позволь держать тебя над обрывом. Над голубой бездной.  Слейся с ним. Стань им.

 

Вдох.

Глухое биение сердца в звенящей тишине воды.

Северный ветер уносит все с собой, оставляя пустоту и одиночество. Дахаб – место для одного. Кто бы ни приехал сюда с тобой, здесь ты один. Мир растворяется. Одиночество – лишь вопрос времени. Кто-то раньше, кто-то позже. Кто-сам, кого-то оставили. Дахаб позволяет прожить его... Полюбить. Впустить в себя отсутствие. Отпустить.

Далекий лай собак, разрывающий тишину вечера, заставляет перенестись в совсем другое место и время – в деревню, куда меня с сестрой отвозили каждый год на новогодние каникулы. Мы жили с бабой – женщиной строгой и своенравной, но любившей нас той любовью, на которую только может быть способна бабушка, у которой десять внуков и всего лишь три внучки.

 

Темным морозным вечером, перед самым Крещением, выпросившись у бабы сходить "к Сереге" - старшему брату, живущему через дом от нас, наспех закутавшись в старенькое пальто на трех пуговицах, сунув босые ноги в валенки на три размера больше, под бабушкино: «шапку надень!» - мы наперегонки вылетаем из дома. Идти недалеко: все три дома – бабин и ее двух детей – стоят рядом, не отгороженные заборами. Но нам нужен самый последний, а чтобы дойти до него – там нас уже ждут горячие пироги с капустой и беляши – нужно пройти под темным навесом у соседнего дома. Навес соединяет веранду избы с баней и сараем.

 

Чуть постояв на крыльце, вдохнув морозного воздуха и задержав дыхание, начинаем торопливо пробираться к соседней избе. Навес. Там, на другой стороне его видна та же ночь, что и здесь, на нашей. Так же белеет снег, чуть серебрится в тонких лунных  лучах. Но между нами и той ночью, на противоположной стороне – десять метров старшной пугающей темноты. Лай собак раздается так далеко, что кажется, что это последние звуки, которые остались во всем мире, все остальное – ночь, луна и тишина. Зажмурив глаза, очень быстро начинаем пробегать мимо бани. Вспоминаются все страшные истории, которые мы когда-то слышали про это место. Вспоминается рассказ моей подруги Юльки про привидение, которое оставило отпечаток своего лица в мыльной воде в тазу, оставленной на ночь… Сердце замирает от страха. Еще чуть-чуть, и дверь в баню распахнется, и кто-то лохматый и очень страшный схватит за руку и утащит туда. Собаки заливаются лаем. Сватив сестру за руку, я бегом бегу к просвету на той стороне навеса. Мы пулей проносимся мимо сарая, вылетаем на лунный свет и не останавливаясь бежим до серегиного дома. Уже перед самым крыльцо останавливаемся отдышаться. Вокруг – морозная ночь, высокое звездное небо, усеянное звездами, лунный серебристый свет и тишина, нарушаемая лишь собачьим лаем где-то вдалеке, на самом краю земли.

Полтора часа до весны... Темнота растекается за окном густой гуашью... Звуки скручены в тугую спираль тишины – весна их освободит, сделает острее, объемнее.  Через полтора часа эта пружина начнет раскручиваться – сначала медленно, едва слышно, потом – все быстрее и быстрее, пока, наконец не разразится грохотом ледяной кромки, наросшей на краю лужи ближе к полуночи. Неосторожный шаг – и пространство отразит эхо, и оно вернется многократно повторенным. Звуки капели раскрошат тишину на множество кратких мгновений. И в каждом из них отольется вечность.

 

Вечность отразится в каждой из капель, мелким бисером падающих с крыши. Миллиарды падающих искрящихся вселенных, отражающих друг друга в краткий миг идеальной формы свободного падения.

 

Весна пришла.